Используя данный сайт, вы даете согласие на использование файлов cookie, помогающих нам сделать его удобнее для вас. Подробнее
Мать смотрит вслед ребёнку, уходящему по тропинке; их соединяет светящаяся нить
Симметрия горя: почему сепарация — это работа двоих
О матери и ребёнке, которым обоим предстоит научиться быть отдельными
Не хватает времени писать, а накопилось очень много, что хочется сказать. О сепарации сейчас говорят так много — и так мало людей на самом деле её проходят. Даже у меня путаются мысли: с чего начать? Давайте сегодня — в общем. О главном.
А главное для меня вот что: работа горя в сепарации — это работа пары. Отделяется не только ребёнок. Отделяется и мать. И горевать предстоит обоим.
Сепарация — не событие, а процесс
Сепарацию проходят все, и начинается она с самого малого возраста. Маргарет Малер, много лет наблюдавшая за матерями и малышами, описала это как процесс сепарации-индивидуации — постепенный путь от слитности к отдельности, растянутый на первые три года жизни.
Первый такой мощный момент, я бы сказала, — когда ребёнок начинает самостоятельно ходить. У Малер это время называется фазой практикования: малыш буквально влюблён в мир, он уходит всё дальше — и всё равно оглядывается и возвращается к матери, чтобы «подзарядиться». А чуть позже наступает кризис воссоединения: ребёнок вдруг обнаруживает, что он отдельный, — и пугается этого. Он то убегает, то цепляется.
Что нужно ребёнку в этот момент? Доверие и желание матери отпустить. Её вера в него. Он должен чувствовать поддержку — не удерживание, а именно поддержку: я здесь, ты можешь идти.
И маме в этот момент тоже бывает сложно. Это переходный период между слитностью и отдельностью — для обоих. Между ними очень сильная связь. И для нормального развития мать должна отпустить, а все чувства, которые поднимаются внутри, — прожить и принять. Тревогу. Страх одиночества. Ощущение, что ты больше не так нужна. И так далее.
Почему я говорю о симметрии
Мелани Кляйн показала, что первые утраты — отлучение от груди, открытие того, что мать — отдельный человек, которым нельзя распоряжаться, — это уже опыт горя. И что каждое горе во взрослой жизни заново поднимает эти самые ранние переживания.
Французский психоаналитик Поль-Клод Ракамье ввёл понятие первичного горя (deuil originaire): это то базовое отгоревывание, через которое психика отказывается от фантазии о полном обладании объектом и полном единстве с ним. С него начинается всякая отдельность. А о паре мать — дитя Ракамье писал как о пространстве нарциссического соблазнения: взаимного, обоюдного тяготения к единству, в котором «мы — одно целое». В начале жизни оно естественно и необходимо. Но дальше оно должно уступить место отдельности — и уступить его должны оба.
Вот это я и называю симметрией. Сепарация неотделима от индивидуации, и обе происходят на каждой стороне:
Сцена на детской площадке
Вот то, что мы так часто видим на детских площадках. Ребёнок упал (и это ещё в лучшем случае) — а мать уже в панике, тут как тут. Она не даёт ему самостоятельно прожить этот момент. Не даёт возможности расстроиться, почувствовать себя, почувствовать, что произошло, проверить обстановку вокруг. Не даёт ему пространства.
И тогда эта боль — уже не его, а её. И он её так и воспринимает.
Дональд Винникотт описывал это очень точно. Ребёнок совершает свой спонтанный жест — тянется, исследует, падает, плачет или не плачет. «Достаточно хорошая» мать встречает этот жест и помогает ему обрести смысл. А если вместо его жеста мать раз за разом подставляет свой — свой страх, свою панику, — ребёнку приходится подстраиваться под неё. Из этой подстройки, повторённой тысячи раз, и вырастает то, что Винникотт назвал Ложным Я: послушный, удобный фасад, за которым прячется настоящий, так и не встреченный ребёнок.
У Винникотта есть ещё одна прекрасная мысль: способность быть одному рождается из опыта быть одному в присутствии матери. Мама рядом — но не вмешивается. Именно это и нужно ребёнку, который упал.
«Мой не может в садик»
Дальше мы видим то же самое, когда приходит время идти в детский сад. Как часто приходится слышать: «Ой, мой совсем не может в садик, это не его. Поэтому я не могу выйти на работу. Я мать, я его воспитываю. Он не может в садик».
Конечно, не может. Ребёнок не представляет себя без матери. Он чувствует эту связь, и даже если у него возникает желание уйти в сад или куда-то ещё — физически и психически отделиться, — ему страшно, и это не кажется ему возможным. Потому что со стороны матери нет встречного желания. Потому что он не хочет делать маме больно. Мама в такой слитной диаде — это всё, что у него есть.
Сколько в этом всём чувств зарыто.
А мама, в силу каких-то своих причин, этот вариант просто не рассматривает. Иногда ребёнок — это возможность придать себе значимость. Иногда — замена мужа. Иногда — нарциссическое продолжение, которое можно водить по всевозможным кружкам. Часто ребёнок становится инструментом в отношениях с мужем: через него можно влиять. И так далее.
У Ракамье для такого семейного климата есть отдельное слово — инцестуальное. Никакого инцеста нет, но в семье царит атмосфера, где ребёнок занимает место, которое ему не принадлежит: место партнёра, опоры, смысла жизни. Границы между поколениями размыты, и третьему — отцу — просто не остаётся места.
Бывает, что под давлением социума или всё же мужа, который хочет убрать третьего между собой и женой, ребёнок всё-таки идёт в сад. Но если на психическом уровне сепарация не произошла, за ребёнка иногда начинает «говорить» тело. Он часто болеет — а в тревожных глазах любой насморк легко становится аллергией, а любой кашель — астмой. И ребёнка снова возвращают домой.
Важно: я не утверждаю, что за каждой детской болезнью стоит неудавшаяся сепарация. Здоровье ребёнка — всегда в первую очередь вопрос к врачу. Я говорю о другом: о том, как болезнь может стать для пары удобным поводом снова не расставаться.
Ложное Я: когда отделения так и не случилось
Повторяющийся раз за разом процесс неудачной сепарации-индивидуации и выстраивает Ложное Я. Если ребёнок не отделяется, у него не возникает собственного Я. Он воспринимает себя продолжением матери, а не кем-то отдельным.
Приходит подростковый возраст — второй большой виток отделения, — а мама всё ещё рядом. Везёт в школу, на кружки, ждёт с тренировки.
А потом мы видим взрослых детей, которые переезжают на другой конец света, и единственное их желание — уйти от матери. Но одного расстояния мало. Сепарация — внутрипсихический процесс. Можно уехать за десять тысяч километров и продолжать жить внутри маминой тревоги.
Откуда это у матери
Важно сказать: это не история про «плохих матерей». Это сложная ситуация, когда мать несёт свои личные травмы, свою личную историю — и не может прожить её сама. Тогда она переносит всё это на ребёнка, и у него не остаётся вариантов.
Николя Абрахам и Мария Торок описали, что происходит с горем, которое не удалось прожить. Утрата не перерабатывается, а словно «проглатывается» целиком и замуровывается внутри — в психическом склепе. А то, о чём в семье молчат, может передаваться следующему поколению: Абрахам называл это фантомом. Ребёнок несёт в себе чужую, непрожитую историю, даже не зная о ней.
Мать, которую когда-то саму не отпустили, или которая пережила потерю, которую не с кем было разделить, может бессознательно держаться за ребёнка как за то, что больше нельзя потерять. И тогда отпустить его — значит встретиться со всем этим старым горем сразу.
Сейчас, изучая детский психоанализ, я читаю, что классики описывали подобное слияние, работая с самыми тяжёлыми, в том числе психотическими, нарушениями. Сегодня так, конечно, уже не скажут — и правильно: речь не о диагнозе. Но… мне кажется, это точное отражение того, насколько слитные, психотические по своей природе механизмы стали привычными для всего общества. Это моя гипотеза, а не клинический вывод, — но она не даёт мне покоя.
Отделение — это не конец
Сепарация — энергетически заряженный процесс с каждой стороны. Это сложно и больно. Матери нужны силы и желание прожить это, отгоревать потерю.
Да, больно. Да, страшно. Да, этот процесс просто нашпигован чувствами и идёт под огромным напряжением. Но это нормально.
Отделение ребёнка — это не конец. Это начало нового. Для него — и для неё.
Вместо вывода
Всем в терапию ) Я говорю это с улыбкой, но и всерьёз. Для матери это, пожалуй, лучшее, что она может сделать для своего ребёнка: прожить своё горе сама, чтобы ему не пришлось нести его за неё. А для молодых людей 18–25 лет — лучшее, что они могут сделать для себя: поддержать себя и наконец отделиться там, где это действительно происходит, — внутри.
Мария Карпина, психолог-психоаналитик · Пространство диалога
Для тех, кто хочет читать дальше
О матери и ребёнке, которым обоим предстоит научиться быть отдельными
Не хватает времени писать, а накопилось очень много, что хочется сказать. О сепарации сейчас говорят так много — и так мало людей на самом деле её проходят. Даже у меня путаются мысли: с чего начать? Давайте сегодня — в общем. О главном.
А главное для меня вот что: работа горя в сепарации — это работа пары. Отделяется не только ребёнок. Отделяется и мать. И горевать предстоит обоим.
Сепарация — не событие, а процесс
Сепарацию проходят все, и начинается она с самого малого возраста. Маргарет Малер, много лет наблюдавшая за матерями и малышами, описала это как процесс сепарации-индивидуации — постепенный путь от слитности к отдельности, растянутый на первые три года жизни.
Первый такой мощный момент, я бы сказала, — когда ребёнок начинает самостоятельно ходить. У Малер это время называется фазой практикования: малыш буквально влюблён в мир, он уходит всё дальше — и всё равно оглядывается и возвращается к матери, чтобы «подзарядиться». А чуть позже наступает кризис воссоединения: ребёнок вдруг обнаруживает, что он отдельный, — и пугается этого. Он то убегает, то цепляется.
Что нужно ребёнку в этот момент? Доверие и желание матери отпустить. Её вера в него. Он должен чувствовать поддержку — не удерживание, а именно поддержку: я здесь, ты можешь идти.
И маме в этот момент тоже бывает сложно. Это переходный период между слитностью и отдельностью — для обоих. Между ними очень сильная связь. И для нормального развития мать должна отпустить, а все чувства, которые поднимаются внутри, — прожить и принять. Тревогу. Страх одиночества. Ощущение, что ты больше не так нужна. И так далее.
Почему я говорю о симметрии
Мелани Кляйн показала, что первые утраты — отлучение от груди, открытие того, что мать — отдельный человек, которым нельзя распоряжаться, — это уже опыт горя. И что каждое горе во взрослой жизни заново поднимает эти самые ранние переживания.
Французский психоаналитик Поль-Клод Ракамье ввёл понятие первичного горя (deuil originaire): это то базовое отгоревывание, через которое психика отказывается от фантазии о полном обладании объектом и полном единстве с ним. С него начинается всякая отдельность. А о паре мать — дитя Ракамье писал как о пространстве нарциссического соблазнения: взаимного, обоюдного тяготения к единству, в котором «мы — одно целое». В начале жизни оно естественно и необходимо. Но дальше оно должно уступить место отдельности — и уступить его должны оба.
Вот это я и называю симметрией. Сепарация неотделима от индивидуации, и обе происходят на каждой стороне:
- Ребёнок узнаёт, что он — что-то отдельное. Что он может изучать мир, смотреть на других, что-то брать у других, выстраивать своё собственное видение мира.
- Мать, проживая боль и горечь утраты этой, казалось бы, самой стабильной связи, должна вернуть себе знание о том, что она не только мать. Что у неё есть отдельные цели, мечты, желания, не связанные с ребёнком. Что она — ещё и женщина, жена, подруга, специалист, дочь.
Сцена на детской площадке
Вот то, что мы так часто видим на детских площадках. Ребёнок упал (и это ещё в лучшем случае) — а мать уже в панике, тут как тут. Она не даёт ему самостоятельно прожить этот момент. Не даёт возможности расстроиться, почувствовать себя, почувствовать, что произошло, проверить обстановку вокруг. Не даёт ему пространства.
И тогда эта боль — уже не его, а её. И он её так и воспринимает.
Дональд Винникотт описывал это очень точно. Ребёнок совершает свой спонтанный жест — тянется, исследует, падает, плачет или не плачет. «Достаточно хорошая» мать встречает этот жест и помогает ему обрести смысл. А если вместо его жеста мать раз за разом подставляет свой — свой страх, свою панику, — ребёнку приходится подстраиваться под неё. Из этой подстройки, повторённой тысячи раз, и вырастает то, что Винникотт назвал Ложным Я: послушный, удобный фасад, за которым прячется настоящий, так и не встреченный ребёнок.
У Винникотта есть ещё одна прекрасная мысль: способность быть одному рождается из опыта быть одному в присутствии матери. Мама рядом — но не вмешивается. Именно это и нужно ребёнку, который упал.
«Мой не может в садик»
Дальше мы видим то же самое, когда приходит время идти в детский сад. Как часто приходится слышать: «Ой, мой совсем не может в садик, это не его. Поэтому я не могу выйти на работу. Я мать, я его воспитываю. Он не может в садик».
Конечно, не может. Ребёнок не представляет себя без матери. Он чувствует эту связь, и даже если у него возникает желание уйти в сад или куда-то ещё — физически и психически отделиться, — ему страшно, и это не кажется ему возможным. Потому что со стороны матери нет встречного желания. Потому что он не хочет делать маме больно. Мама в такой слитной диаде — это всё, что у него есть.
Сколько в этом всём чувств зарыто.
А мама, в силу каких-то своих причин, этот вариант просто не рассматривает. Иногда ребёнок — это возможность придать себе значимость. Иногда — замена мужа. Иногда — нарциссическое продолжение, которое можно водить по всевозможным кружкам. Часто ребёнок становится инструментом в отношениях с мужем: через него можно влиять. И так далее.
У Ракамье для такого семейного климата есть отдельное слово — инцестуальное. Никакого инцеста нет, но в семье царит атмосфера, где ребёнок занимает место, которое ему не принадлежит: место партнёра, опоры, смысла жизни. Границы между поколениями размыты, и третьему — отцу — просто не остаётся места.
Бывает, что под давлением социума или всё же мужа, который хочет убрать третьего между собой и женой, ребёнок всё-таки идёт в сад. Но если на психическом уровне сепарация не произошла, за ребёнка иногда начинает «говорить» тело. Он часто болеет — а в тревожных глазах любой насморк легко становится аллергией, а любой кашель — астмой. И ребёнка снова возвращают домой.
Важно: я не утверждаю, что за каждой детской болезнью стоит неудавшаяся сепарация. Здоровье ребёнка — всегда в первую очередь вопрос к врачу. Я говорю о другом: о том, как болезнь может стать для пары удобным поводом снова не расставаться.
Ложное Я: когда отделения так и не случилось
Повторяющийся раз за разом процесс неудачной сепарации-индивидуации и выстраивает Ложное Я. Если ребёнок не отделяется, у него не возникает собственного Я. Он воспринимает себя продолжением матери, а не кем-то отдельным.
Приходит подростковый возраст — второй большой виток отделения, — а мама всё ещё рядом. Везёт в школу, на кружки, ждёт с тренировки.
А потом мы видим взрослых детей, которые переезжают на другой конец света, и единственное их желание — уйти от матери. Но одного расстояния мало. Сепарация — внутрипсихический процесс. Можно уехать за десять тысяч километров и продолжать жить внутри маминой тревоги.
Откуда это у матери
Важно сказать: это не история про «плохих матерей». Это сложная ситуация, когда мать несёт свои личные травмы, свою личную историю — и не может прожить её сама. Тогда она переносит всё это на ребёнка, и у него не остаётся вариантов.
Николя Абрахам и Мария Торок описали, что происходит с горем, которое не удалось прожить. Утрата не перерабатывается, а словно «проглатывается» целиком и замуровывается внутри — в психическом склепе. А то, о чём в семье молчат, может передаваться следующему поколению: Абрахам называл это фантомом. Ребёнок несёт в себе чужую, непрожитую историю, даже не зная о ней.
Мать, которую когда-то саму не отпустили, или которая пережила потерю, которую не с кем было разделить, может бессознательно держаться за ребёнка как за то, что больше нельзя потерять. И тогда отпустить его — значит встретиться со всем этим старым горем сразу.
Сейчас, изучая детский психоанализ, я читаю, что классики описывали подобное слияние, работая с самыми тяжёлыми, в том числе психотическими, нарушениями. Сегодня так, конечно, уже не скажут — и правильно: речь не о диагнозе. Но… мне кажется, это точное отражение того, насколько слитные, психотические по своей природе механизмы стали привычными для всего общества. Это моя гипотеза, а не клинический вывод, — но она не даёт мне покоя.
Отделение — это не конец
Сепарация — энергетически заряженный процесс с каждой стороны. Это сложно и больно. Матери нужны силы и желание прожить это, отгоревать потерю.
Да, больно. Да, страшно. Да, этот процесс просто нашпигован чувствами и идёт под огромным напряжением. Но это нормально.
Отделение ребёнка — это не конец. Это начало нового. Для него — и для неё.
Вместо вывода
Всем в терапию ) Я говорю это с улыбкой, но и всерьёз. Для матери это, пожалуй, лучшее, что она может сделать для своего ребёнка: прожить своё горе сама, чтобы ему не пришлось нести его за неё. А для молодых людей 18–25 лет — лучшее, что они могут сделать для себя: поддержать себя и наконец отделиться там, где это действительно происходит, — внутри.
Мария Карпина, психолог-психоаналитик · Пространство диалога
Для тех, кто хочет читать дальше
- Малер М., Пайн Ф., Бергман А. Психологическое рождение человеческого младенца: симбиоз и индивидуация (1975).
- Винникотт Д. В. Искажение Эго в терминах Истинной и Ложной Самости (1960); Способность быть одному (1958).
- Кляйн М. Печаль и её отношение к маниакально-депрессивным состояниям (1940).
- Абрахам Н., Торок М. Скорбеть или болеть меланхолией: интроекция против инкорпорации (1972); Абрахам Н. Заметки о фантоме (1975); Кора и ядро (1978).
- Ракамье П.-К. Гений истоков. Психоанализ и психозы (1992); Инцест и инцестуальное (1995).