Когда зеркало гаснет: символизация и рождение неореальности в психозе

Тема психоза неожиданно вошла в мое поле в этом году. Продолжаю изучать, углубляюсь. Меня в психозе занимает не только вопрос искажения реальности, но и более радикальный вопрос: почему на месте распада не остается пустоты. Почему там, где символическое, по-видимому, перестает выполнять свою связывающую функцию, возникает не ничто, а новая, часто бредовая или галлюцинаторная реальность. Именно это заставляет думать о психозе не просто как о дефиците или поломке, а как об особом способе существования психики, которая, потеряв возможность символически перерабатывать опыт, вынуждена создавать иной способ удержания себя в мире. Символизация рассматривается не как вторичная надстройка, а как базовая функция психической жизни, обеспечивающая связывание аффекта, влечения, репрезентации и смысла. Ж.Лакан выделяет символическое в отдельный регистр.
В этом отношении чрезвычайно продуктивным оказывается тот ход мысли, который Ален Жибо выстраивает через Андре Грина. Если между Я и объектом возникает такое напряжение, при котором один переживается как угроза другому, то ярость оказывается направленной не просто на внешний объект, а на саму болезненную связь с ним. Уничтожение объекта тогда не завершает конфликт, а, напротив, открывает необходимость нового реинвестирования, и это новое инвестирование принимает форму неореальности. Именно здесь мне видится точка сближения Грина и Лакана: психоз можно мыслить как такую форму психической организации, в которой разрушение символической опоры не уничтожает мир, а заставляет психику строить его заново, уже вне общего закона символизации.
Фрейдовское различие между неврозом и психозом помогает увидеть эту проблему с другой стороны. В неврозе, как бы ни было мучительно вытеснение, сама рамка символической работы остается сохранной: психика может смещать, маскировать, переводить одно в другое, то есть продолжает жить в пространстве символических замен. В психозе же под угрозой оказывается уже не отдельное содержание, а сама возможность удерживать различие между внутренним и внешним, между вещью и представлением, между образом и объектом. Поэтому мне близка именно лакановская перспектива, в которой различие между неврозом и психозом переводится из уровня отдельных механизмов в уровень структуры: при психозе выпадение Символического не оставляет субъекта в пустоте, а ведет к образованию нового, дополнительного контура существования - бреда, галлюцинации, телесного симптома или навязчивого повторения.
Именно здесь появляется вопрос о том, что можно было бы назвать четвертым кольцом. Если борромеев узел удерживает различие и связь Реального, Воображаемого и Символического, то при выпадении одного из этих регистров психика не перестает существовать, а вынужденно изобретает способ заново собрать распадающееся целое. Бред, галлюцинация или телесное решение тогда выступают не просто как симптомы, а как суррогатная опора, как вынужденная неореальность, позволяющая субъекту существовать вне общего языка и вне разделяемой символической ткани. В этом смысле психоз - не отсутствие работы психики, а ее трагически особая работа, где на месте символизации возникает более жесткая, более буквальная и менее разделяемая форма связывания.
Но чтобы точнее описать этот срыв, мне недостаточно одного структурного языка Лакана. Здесь особенно важной становится метафора химеры,как нечто третье, возникающее между двумя бессознательными, как особое образование со своим собственным режимом работы, связанное с поэтической деятельностью мысли и не сводимое ни к одному из участников аналитической встречи.
Для меня, однако, существенно сделать следующий шаг и перенести эту метафору внутрь одного субъекта. Если у де М’Юзана химера рождается между двумя бессознательными, то в более широком смысле она может быть понята как сама возможность внутреннего расслоения, без которого символизация не происходит: тень и отражение, зеркало, символический человек-отражатель, система пересекающихся осей, в которой символизация мыслится не как линейное соответствие, а как сложная пространственная работа различения, смещения и мерцания смысла.
Тень и отражение кажутся мне двумя особенно точными образами для описания этой работы. Они принадлежат одному и тому же субъекту, но не совпадают. Тень зависит от света, времени и положения тела; отражение зависит от поверхности, которая возвращает образ как внешний (тутв голову сразу приходит стадия зеркала Ж.Лакана, Другой, как отражающий и удостоверяющий). Между ними всегда есть расстояние, и именно это расстояние, как мне представляется, и делает возможной символизацию. Пока тень остается позади, а отражение впереди, пока они не сведены в одну точку, субъект способен выдерживать различие между собой и своим образом, между переживанием и его представлением, между объектом и его утратой. Символизация в таком случае - это не схождение, а расхождение по осям, не совпадение, а удержание дистанции.
Если принять такую метафору, психоз можно описать как катастрофу расстояния. Тень и отражение либо совпадают, либо уходят внутрь, либо не оформляются как разные модусы отношения к себе и миру. Тогда исчезает сама возможность символической отсрочки: субъект сталкивается не с образом, а как будто с самой вещью; не с представлением Другого, а с его вторгающейся реальностью. В этой точке как будто бы становится понятная мысль о том,что ранний символ переживается как сам объект, а не как его репрезентация, и именно это делает мышление конкретным, буквальным, не выдерживающим зазора между символом и символизируемым.
Отсюда становится понятнее и вопрос о переносе. Само существование невроза переноса предполагает, что субъект способен символизировать, воображать, переносить значения, видеть в другом не только наличный объект, но и носителя иного бессознательного смысла. Перенос возможен там, где между объектом и его образом сохраняется промежуток, где желание может двигаться не по прямой, а обходным путем. Если же такая дистанция не формируется или разрушается, Другой перестает быть местом символического адреса и становится слишком реальным, слишком близким, слишком вторгающимся. Тогда речь идет уже не о невротической игре смещений, а о другой структуре встречи с Другим.
Именно поэтому мне кажется важным не ограничиваться эдиповой фазой в узком смысле, а поставить вопрос о более ранней встрече с законом и разделением. Когда впервые возникает необходимость выдержать отсутствие матери, отворачивание ее взгляда, присутствие третьего, первое переживание того, что субъект не совпадает с источником удовлетворения?Тут можно вспомнить, что в раннем возрасте есть встречи и невстречи, ранние репрезентации, отражение себя в материнском взгляде, через переходное пространство, игру и постепенное формирование различия между символом и объектом. То есть есть изначально некоторая бинарность, расслоение, растяжение. Если в этом месте символическое не срабатывает, если отсутствие не становится представимым, то в психической ткани остается не просто дефицит, а пустое место, которое позднее может быть заполнено не фантазмом и не переносом, а более жестким компенсаторным образованием.
Это пустое место не равно ничто. Скорее, оно похоже на провал, черная дыра («вход»? «выход»?) который затем требует заполнения любой ценой. В одних случаях этим заполнением становится бред, в других - галлюцинация, в-третьих - телесная фиксация или навязчивое повторение. Здесь особенно важно не мыслить психоз как простое отсутствие психической работы. Напротив, именно потому, что символическое место не удержано, психика вынуждена работать иначе, создавая формы выживания, не опосредованные общей символической вселенной. Неореальность в этом смысле - необходимая конструкция, позволяющая субъекту не распасться окончательно.
Последняя линия, которая для меня оказывается особенно важной, касается современности. Все размышления о символическом, отражении и химере невольно подводят к вопросу о сегодняшних детях, подростках и молодых взрослых. Все чаще создается впечатление, что трудность сегодняшней психики состоит не столько в отсутствии информации, сколько в ослаблении способности воображать и фантазировать. Как будто отражение расположено слишком близко, и потому его уже невозможно разглядеть; как будто внутренняя оптика настроена на слишком короткую волну, не позволяющую выстроить достаточную дистанцию между субъектом и его образом.
Чем короче эта волна, тем уже пространство символизации. Тогда возрастает потребность в дискретности, в немедленной ясности, в рационализации, в сокращении тайны. Музыка, чтение, художественный образ, игра, свободное блуждание мысли перестают уводить в мир представлений и начинают переживаться как нечто слишком медленное, избыточное или бесполезное. Возникает ощущение, что символическую вселенную приходится буквально растягивать искусственно, тогда как раньше она сама раскрывалась через интерес, фантазию и любопытство. Я бы не стала прямо называть это ростом психоза, но вижу в этом тревожный признак культурного ослабления тех условий, которые поддерживают символическую функцию.
В этом смысле образ солнечных часов, который мне приходит в голову, кажется особенно точным. Если солнце не садится и все время находится слишком близко к верхней точке, тень перестает удлиняться. А значит, исчезает сама возможность увидеть ее как тень. Когда все постоянно освещено и все слишком близко, психика теряет перспективу, глубину и возможность различать собственные отражения. Тогда она оказывается перед угрозой сгущения мира в одну точку - в точку буквальности, вторжения и невыносимой близости.
Так вопрос о химере возвращает к вопросу о самом условии человеческой психической жизни. Химера в этом контексте - не просто чудовище и не только фигура аналитического третьего. Это имя для того промежуточного, мерцающего пространства, где тень и отражение не совпадают, где различие не разрушает, а делает возможным смысл. Когда зеркало гаснет, исчезает не образ как таковой, а дистанция, которая позволяла видеть его как образ. Тогда на месте символического расслоения возникает неореальность - жуткая, но жизненно необходимая форма существования психики.
И, возможно, задача анализа, воспитания и культуры состоит именно в том, чтобы помогать восстанавливать это пространство между тенью и отражением, между утратой и ее образом, между Реальным и Воображаемым, тем, что еще может быть символизировано.